Фрагменты романа „Николай и Бибигуль

Человек без родины оторван от своих корней. У такого человека нет будущего. Однако жизнь это не смена караула на дне леса. Жизнь это новые ветви всё растущие и растущие на старых деревьях.

Как перейти из одного самосознания в другое и остаться самим собой? Чтобы ответить на этот вопрос Николай Меньшиков отправился в опасное путешествие в прошлое, в котором нашёл своё будущее.

Так родилась эта книга: сенсация, приключение, тайна, смерть, любовь, магия.

Этого уже нельзя было изменить. Ничего уже нельзя было изменить. Над гловой Николая бурлило тяжёлое, трёхцветное осенние небо и парили подбрасываемые порывами ветра чайки. Быстро скользящие рваные облака то и дело заслоняли двойной белый след пассажирского самолёта – две белые параллельные линии, которые никогда не встретятся, не пересекутся, не перекрестятся. Смотря на них Николай улыбался сумашедшей улыбкой и в глубине души соглашался со своими мыслями, видя в этих линиях подтверждение верности своего решения. Всё было ясно: пора трогаться в путь. Последний шаг не вызывал в нём страха и волнения. Был спокоен и счастлив – отказ от жизни означал для него выздоровление, был единой возможностью соеденить в целое его разрубленный пополам мир.
-Пора – сказал не очень громко, но твёрдо и решительно, и начал вскарабкиваться на переплетения железных блоков Парижской Дамы.
В это время на Эйфелевой башне туристов было немного и почти никто не заметил как молодой мужчина преодолевает страховочные заграждения и становится на краю мощной металлической балки.
Вид Марсового Поля вызвал в памяти Николая образ петербуржского парка и площади с тем же названием. Этот эпизод мужчина также счел за добрый знак: да, место для прощального номера выбрано верно. Когда он уже собирался прыгнуть, с удивлением заметил, что его одиночество нарушено. Прямо к нему шёл улыбающийся некто. Незнакомец шёл бытро, уверенно ступая над пропастью и помахивая свёрнутой в рулончик газетой.
-Ну что? Полетели? – спросил весело Николая, беря его под руку. И недожидаясь ответа, сиганул вниз увлекая самоубийцу за собой.
В воздухе мужчины разделились. Николай падал сам. Тот факт, что из верхнего сосуда часов его жизни высыпаются последние песчинки занимал его намного меньше, чем вопрос: почему он падает спиною вниз? Он жаждал наблюдать приближение земли, хотел хладнокровно посмотреть смерти в глаза, а вместо этого видел только трехцветное небо и скользащих по нему чаек.
На удивление в его сознании не мелькала, кадр за кадром, вся его жизнь. Он видел только один слайд – небо и чайки.
-Почему?! – крикнул растерянно. – Почему?!
И тогда незнакомый некто подлетел к нему и крепко схватил его за руку...
-Всё в порядке? – с красивой, но официальной улыбкой на ухоженном лице поинтересовалась стюардесса, подавая Николаю обеденный комплект.
-Да. Спасибо – ответил тихо, всё ещё пребывая под впечатлением своего падения. – Я видимо заснул – добавил собираясь с мыслями. – Ничего не прозевал? Надеюсь, нас не взяли в заложники?
-Не шутите так! – возмутилась всё с той же улыбкой стюардесса.
-Вот и славно. – Николай посмотрел на часы. – А то я тороплюсь, надо решить одно срочное дело, не хотелось бы опоздать.
Самолёт казахских авиалиний, одна из нескольких машин английско-казахской флотилии, полтора часа ранее вылетел из международного аэропорта Москва-Шереметьево и уже преодолел почти половину пути до столицы Семиречья, Алматы, родного города Николая, самого большого и самого главного в Казахстане.
Внизу простирались бесконечные, безлюдные просторы. Их песня, плывущая из неизведанных глубин, вызывала в душе Николая ещё большую ностальгию, чем само путешествие на родную землю.
Как мы могли потерять всё это?, повторял словно мантру вопрос, который уже почти двадцать лет не давал ему покоя. Как мы могли потерять всё это? Отдать столько земли этим...? Николай посмотрел на казахов и киргизов, пассажиров и членов экипажа. Этим... Как мы могли отдать им всё это? Даром!
-Вы смотрели Бората? – спросил, когда стюардесса пришла взять у него поднос и пустые упаковки оставшиеся от съеденного обеда.
-Этот фильм в Казахстане решили не показывать – сдержанно улыбнулась девушка.
-Запретили? Но это же не значит, что Вы его не видели? – поинтересовался.
-Если что-то запрещено, то этого делать не стоит, Вам не кажется? – стюардесса сщурила глаза, как-будто хотела заглянуть Николаю прямо в сердце, и узнать, что у него там делается. Вопросы красивого, одетого в дорогой костюм русского с модными часами на руке заинтересовали её и насторожили одновременно. Почему он распрашивает меня про Бората?, ломала себе голову. Может это провокация?

 

[...]

Когда Николай увидел как несколько казахов режут прямо на улице барана, глубоко вздохнул.
-Это конец, возвращаться уже не к чему. Даже памятью... – рассудил, смирясь с действительностью.
-Что? – переспросил таксист. Русский.
-Ничего. Это я сам с собой. Перед тем, как отвезёте меня в гостиницу давайте проедем по улице Мира.
-Улица Мира теперь называется Желтоксан. Вы давно здесь не были? – таксист внимательно рассматривал пассажира смотря в зеркальце заднего обозрения.
-Давно. Не забудьте пожалуйта, перед гостиницей едем на улицу Мира.
-Нет проблем.
Улица Мира, на которой когда-то жил Николай, не произвела на него особого впечатления. Он думал, что это будет более трогательное зрелище. Тем временем, когда увидел свой бывший дом, единственное что пришло ему в голову это то, что он некрасив. Причём весьма некрасив. Не таким хранил его в памяти. Во дворе заметил только казахов: нескольких взрослых и полуголых, босых детей. Большинство деревьев, прежде всего больших, старых дубов, исчезло. Их спилили, чтобы не заслоняли реклам построенного недалеко банка.
Все когда-то попадают под нож. Никто этого не избежит, подумал, окончательно понимая, что искать встречи с миром детства бесмысленно.
-Куда теперь? – поитересовался таксист.

 

[...]

 

Николаю показалось, что от её крика погасло солнце. Он неожиданно очутился в абсолютной темноте и совершенно ничего не видел. Беспомощно оглядываясь вокруг чувствовал, как его охватывает ужас. Когда снова увидел свет и с облегчением вздохнул, женщины уже небыло. Её удаляющийся силуэт исчез за углом.
Стоя в нерешительности на тротуре Николай чувтвовал на себе любопытные взгляды жителей окрестных домов. В некоторых окнах шелохнулись занавески.
-Кто эта женщина? – спросил, садясь в машину взбудораженный происшедшим.
-А я откуда знаю? – недовольный таксист обернулся к своему странному пассажиру – Вы что думаете, я в этом городе со всеми знаком? Особенно со всеми психами? Едем, не едем?

 

[...]

Вид из окон высотки построенной на земле, которую регулярно трясёт, причём сильно, по-прежнему был прекрасен. Могучие горы одетые в леса, изумрудные луга и сверкающие снегом вершины не изменились. Были родом из детства, его миром, который Николай всегда отождествлял с бесконечно счастливым отечеством. Смотря на горы, вспоминал пикники у быстрых горных рек, времена ярких открытий и прогулки всей семьёй – с родителями, бабушкой и дедушкой. Тогда в горах можно было встретить только европейцов. Казахи, не считая немногочисленных жителелей городов – рождающейся европезированной интеллигенции – не пикниковали и не занимались альпинизмом. Только их пастухи поднимались летом по крутым тропам в поисках сочных горных пастбищ, на которых несколько месяцев пасли стада оголодалых за зиму овец. Казахов и Киргизов тогда можно было повстречать в основном на базаре, где торговали мясом, овощами и фруктами.
Таксист ждал. Николаю надо было решить одно срочное дело.
Съезжая вниз с двадцать шестого этажа, прочитал рекламный проспект. Узнал из него, что в гостинице есть сауна и бассейн.
Отлично, подумал. Перед путешествием хорошо будет расслабиться и освежиться. На рассвете намеревался выехать из Аматы.
-На Казачью – распорядился, садясь в машину.
-Нет больше Казачьей – с нотой ностальгии ответил водитель.

 

[...]

На смотровой площадке, расположенной у подножия телебашни, провёл около получаса. Видимость в этот день была отменная, благодаря исключительно чистому воздуху город было видно как на ладони.
Растрогался: почти тридцать лет назад, когда навсегда уезжал с родителями в Москву именно с этого места прощался со своим городом. Теперь, когда вернулся в него после долгой разлуки, попал в другую, чужую страну. Пользовался заграничным паспортом. Не узнавал названий улиц. В его бывшей квартире поселился кочевник, отец полураздетых, босых детей, дни на пролёт слоняющихся по двору. На месте уютных одноэтажных домов появились мечети, некрасивые многоэтажки с охраной и глыбы заграничных банков. Знаменитые фруктовые сады пошли под нож, а на их месте выросли как грибы эксклюзивные виллы нуворишей, блюстителей новых законов и нравов. Думая о том, что никто и ничто, а тем более эмоции не должны ему помешать в выполнении важного задания, Николай купил обратный билет и вернулся в гостиницу. Спускаясь по канатной дороге вниз не мог избавиться от впечатления, что тянет за собой целую гору, будто прикованную к его сердцу цепями.

 

[...]

Ничего не приходило ему в голову, совершенно ничего. Без телефона не мог сообщить о своём положении ни родителям в Москве, ни служащим в гостинице в Алматы, ни Маше в Париже. Первый раз за многие годы почувтвовал себя совершенно беспомощным и беззащитным. Сидел запертый в бетонной камере посреди туркестанской пустыни и никто не знал, где он находится и что с ним случилось.
Лёг на узких нарах прикрученных к стене и закрыл глаза пробуя сосредоточиться.
Через два или три часа начал постепенно успокаиваться. Утвердился в мысли, что хоть попал в трудную ситуацию, не сделал ничего, о чём можно былобы жалеть.
У меня нет проблем с законом, я его не нарушал. Да, меня задержали, но мне ничего не грозит, уверял себя. У нас не было героина. Во всяком случае у меня. Антон не похож на дилера или наркомана, это порядочный человек.
Неожиданно взорвался смехом.
Что за чертовщина! Что я здесь делаю?! Сижу в тюрьме посреди глухой степи в стране Бората! Как это могло произойти?!

 

[...]

 

На берегу и на воде никого не было. Только песок, мотоцикл и дрожащий горячий воздух. Эта неожиданная ситуация совершенно его парализовала. Не знал, что делать: плыть к берегу или возвращаться. Остановил лодку в ста метрах от земли. А что если это снова они?, подумал с ужасом, и приготовил пистолет. В этот миг из-за бархана показалась чья-то голова. Николай бросил весло, вскочил на ноги и закричал вымахивая кольтом:
-Убью! Не приближайтесь, буду стрелять!
Голова исчезла, но в другом месте появилась вторая, болшеглазая на длинной шее. Потом показался высокий раздвоенный горб и на бархан поднялся верблюд. За ним следующий, и ещё один, и ещё. Бактрианы с недоверием смотрели на человека в лодке недалеко от берега, но вскоре двинулись неспеша к воде. Из-за дюны появлялись всё новые животные, целый караван следовал в сторону озера. Николай вздохнул с облегчением, спрятал пистолет и энергично навалился на вёсла гребя к берегу. Раз еть верблюды должен быть и пастух, решил.

 

[...]

 

Первые лучи восходящего солнца упали на его изменённое до невозможности лицо. Чувствуя жжение, открыл глаза и некоторое время видел только белый свет...
Не узнавал местности. Был ошеломлён тем, что сидит под большим саксаулом среди морщинистых, как поверхность воды, песчаных дюн, длинных барханов, из которых местами торчали пустынные растения, меньшие от своих длинных утренних теней.
-Где я? Что со мной произошло? Откуда эти деревья?
Опираясь о ствол, встал на ноги. Надо было подняться на один из барханов, чтобы осмотреться.
С трудом карабкался наверх увязая в сыпучем песке. На сколько хватало глаз во все стороны простиралась пустыня. Озера нигде не было видно. Балхаш исчез как-будто его и не было. Николай не мог поверить в то, что увидел.

[...]

 

Как ты можешь, Николай, считать себя свободным как ветер? – отозвалась Бибигуль. – дело даже не в том, что ты заперт в тюрьме, свободный человек свободен везде. Но „свободный как ветер”? Понимаешь ли ты, что ты говоришь? Ветер не сомневается стереть ли с носа жёлтую пыльцу или нет, ветер становится всем и принимает всё таким, каким оно есть; когда берёт флейту, он музыкант, когда попадается песок он становится носильщиком. Ветер не задумывается есть ли в этом какой-нибудь смысл. Когда ворошит волосы на слившихся в поцелуе головах не интересуется кто эта женщина: первая и единственная или очередная добыча. Не спрашивает: быть или не быть. Как можно не быть, когда ты уже есть? Разве смысл заключается в побеге в небытиё?

 

[...]

 

Образ округлого Будды зажёг в его угасающим сознании искру памяти. Николай неожиданно отчётливо, до тонкостей, вспомнил Уму.
-Телефон – прошептал.
Но адская боль убила в нём остатки воспоминаний.
-Теперь! – услышал голос Далиды – Умри теперь! Но не в оковах!
Собрав всю волю, подполз к скале. В её нижней части зияла глубокая, узкая щель.Воткнул в неё ребро одной из двух досок, и из последних сил, надавливая на получившийся рычаг, сломал её. Удалось освободить правую руку. Лёжа на земле выл от боли. В бешенстве отрывал обломки доски и через несколько минут совсем освободился от колодок. Схватившись руками за голову катался по земле в клубах красной пыли. Кричал. Звал на помощь, не мог снять высохшей и сжавшейся до невозможности верблюжей шкуры, в которую впились его растущие волосы. Часть волос загнулась и вросла в живую кожу головы делая его муку ещё более ужасной.
Снова подполз к скале и опёрся о неё спиной. Торопился, чувствовал, что это его последние минуты, не хотел умереть как раб. Кровь застилала глаза. Искал пистолет на ощупь. Нашёл его в глубоком кармане брюк, расстегнул молнию и вытащил дрожащей рукой. Не смог его удержать, кольт выпал из ладони. Нащупал его на земле. Поднял, положил на колени и снял с предохранителя. Направил дуло в висок.
-Счастливого пути, Колька – сказала Бибигуль, выходя с газетами из гостиницы, и добавила тихо: - будет достаточно если скажешь „сейчас”.
-Сейчас! – захрипел Николай, пытаясь коснуться пистолетом головы. Не чувствовал его прикосновения.
-Сейчас...